Решил — за правдой — на войну,

устав от правды на гражданке.

Из сердца вытряхнул весну,

молчал и пиво пил из банки.

Курил ашотовский табак,

и горло драли клочья дыма.

Котлы мусолили тик-так,

фонарь с тоскою херувима

из темноты глядел во тьму

его души, в которой злоба —

на превративших мир в тюрьму

законодателя и сноба,

в судейской мантии хлыща,

на прохиндея прокурора

и на банкира, суть клеща, —

взывая к штурму, как Аврора,

давала вновь за залпом залп,

но штурма не было, а было

в мерцании рекламных ламп

в достатке памперсов и мыла.

Перекурив минуток пять,

он двинул медленно на запад,

чтоб отбивать за пядью пядь,

и дождь весенний тихо капал.